— Ба! Кайманов! Смотри-ка, ты уж и старший лейтенант! — будто только что узнав Якова, воскликнул Павловский. — Сколько лет, сколько зим!..

Сделав вид, что не заметил протянутую руку, Яков подтвердил, что лет действительно прошло много.

— А вы уж и капитан, и на фронте побывали, — сдержанно сказал Яков.

— Пришлось повоевать... Сюда попал с госпиталем. В Ашхабаде только и выписали... Ладно, Яков Григорьевич, — отлично разобравшись в мыслях и чувствах Кайманова, сказал Павловский. — Давайте — кто старое вспомянет, тому глаз вон...

— А кто старое забудет, говорят, и оба вон, — в тон ему ответил Кайманов. — И правда, тесен мир. Россия вон какая, а мы с вами на старом месте встретились.

— Мир не такой уж тесный, — возразил Павловский. — Это после ранения меня назначили командовать авторотой в знакомых местах. На фронт пока не гожусь.

Кайманов не успел ничего сказать: лейтенант Дзюба, молча и внимательно слушавший их, вдруг с самым подозрительным видом повел носом, окинув придирчивым взглядом продефилировавшего мимо него маленького коренастого шофера в военной форме. То ли армянин, то ли грузин, он так лихо носил пилотку, что та едва держалась на его стриженой голове.

Поприветствовав командиров, прошла, направляясь к своим машинам, группа водителей. Только сейчас Яков понял, с чего это Дзюба тянул носом воздух: от кого-то из шоферов доносился устойчивый, неуловимо-тонкий аромат дорогих французских духов «Лориган-Коти».

— Прошу задержать отправку, товарищ капитан, — официально сказал Дзюба, обращаясь к Павловскому.

Тот и сам, видимо, учуял доносившийся по ветру нежный запах, поэтому, явно скрывая досаду, не возражал: