— На то вы тут и поставлены, чтоб ушами не хлопать. Понравился он мне: посмеяться любит...

Кайманов говорил с Дзюбой о Сетраке Астояне, а у самого гвоздем сидела в голове мысль: «Светлана уже почти месяц, как в Ашхабаде, и до сих пор о себе ни слова... Приходила же она к нему в гавах, когда он, не надеясь уже отстоять свои права, ушел заготавливать дрова с бригадой в эти горы! Что он ей тогда ответил? Ничего. «В пещере встретились, в пещере расстаемся, — сказала ему Светлана. — Пещерный ты человек. Чужие судьбы ломаешь, своею распорядиться не можешь...»

— Яш, а что тебе Павловский сказал? — спросил Дзюба, от внимания которого не укрылась последняя сцена.

— Светлана в Ашхабаде, в госпитале... Фамилию девичью носит: Левчук...

Дзюба присвистнул:

— Ну и шо ж ты будешь делать?

— Не знаю. Жизнь покажет... Одно дело, когда молодые были... А сейчас... Война...

— А колы война, так люди не таки, чи шо? — сказал Дзюба. — Да и не старые вы оба... А як же ж Ольга?..

Дзюба хотел что-то еще сказать, но воздержался: на дороге показалась новая колонна машин.

— Извиняй, Яшко, служба, — проронил он и направился к головному «студебеккеру» встречать начальника автоколонны.

А Кайманов подумал, что даже верному Дзюбе ни слова не сказал о знакомых следах у родника и на кладбище возле могилы матери.

Мог ли он что-нибудь говорить, когда сам еще не убедился, чьи это следы? В глубине души Яков знал: все точно, проверять нечего, надо докладывать начальству и срочно принимать меры. Почему же он тянет, не объявляет, кто этот неизвестный, ради которого заставу Аверьянова подняли по тревоге, а весь отряд перевели на усиленную охрану. Надеется, что, может быть, ошибся? Померещилось? До сих пор ни разу не ошибался...

— Пройдусь-ка я от тебя пешком, — сказал он Дзюбе, — осмотрю еще раз участок за линией КСП. Коновода отправляю на заставу верхом, позвони Аверьянову, пусть покормят...