Было это так. Спустя неделю после объявления войны отец ездил за горючим для тракторов дорожно-строительного участка, заскочил на полчасика домой, пообедал и под конец — видно, не без умысла оттянул напоследок — сказал, что записался в армию добровольцем. Мать — в слезы. А Наташа почувствовала прилив необыкновенной гордости за отца, старого коммуниста и участника гражданской войны, подошла к нему, крепко пожала отцовскую руку и торжественным, звенящим от волнения голосом сказала:

— Поздравляю вас, папа! Вы поступили как настоящий патриот!..

Петр Сергеевич Печурин с удивлением поглядел на дочь — не того он ожидал. Такими понятными и естественными были бы беспокойство, растерянность, слезы-ведь он, чего уж там, может и не вернуться с фронта. А тут ни слезинки и торжественные слова — ну, прямо как на собрании. Видно, привыкла дочка произносить речи на комитете комсомола и здесь шпарит по шаблону. Мать ревет белугой, а Наташка словно твердокаменная. Впрочем, может быть, это даже лучше, а то ревели бы обе взапуски — хватай шапку и убегай.

По давней привычке, как он любил делать, когда Наташка была маленькой, притянул ее к себе, зарылся усами в русые, легкие дочкины волосы. Только не было теперь худенького, доверчивого тельца и милого, молочного детского запаха. Как-то незаметно повзрослела его дочка.

— Замуж тебе скоро, Наташка, — сказал усмешливо. — Ты уж дождись, пока я вернусь…

Наташа покраснела до слез, выскользнула из отцовских рук и выскочила из хаты. На огороде, скрытая от всех глаз зеленой чащобой кукурузы и подсолнухов, долго сидела, уткнув подбородок в острые мальчишьи коленки. Думала об отце, о себе…

Наташину сдержанность Петр Сергеевич напрасно счел за духовную черствость. Понимала она, что на войне убивают, на то и война. И мысль о том, что она, может быть, видит дорогого ей человека в последний раз, остро пронзила душу.