Ей казалось, будь она на фронте рядом с Петром Сергеевичем, с ним ничего не случится. Она охранит его одним своим присутствием, а если надо, перевяжет раны, накормит, обстирает, да мало ли как еще может помочь. О том, что не отца, а ее саму могут убить, Наташа не думала. Мысль о собственной смерти была настолько противоестественной и нелепой, что разум отвергал ее с ходу, не вникая в суть. Само собой подразумевалось, что она останется жива и невредима. Другие могут погибнуть, но не Наташа! Потому что не может того быть, чтобы вдруг перестали существовать, превратились в ничто вот эти загорелые теплые руки, эти сильные стройные ноги и все ее молодое, жадно вбирающее радости жизни тело.
Там, на огороде, в подсолнухах, Наташа и решила подать заявление в райвоенкомат, попроситься в одну с отцом воинскую часть. На следующий день встала пораньше, завернула в чистый платок документы — школьный аттестат, осовиахимовское удостоверение, комсомольский билет — и пешком отправилась в райцентр Каменку.
Улица возле военкомата была забита машинами я подводами, кругом полно народу — и у заборов сидят на земле, и бродят между телег с потерянными лицами, в одном месте устало, с длинными всхлипами, плакали, рядом разухабисто заливалась гармошка. Почти все женщины были с заплаканными лицами, многие мужчины подвыпивши. Наташа вдруг оробела; не испугалась, не отступила от своего намерения, но уж больно необычной, угнетающей была обстановка. В кино на войну шли вдохновенно, с песнями, а тут со слезами.
В самом здании военкомата не протолкнуться: в коридоре стоят и сидят на полу впритык друг к другу, из кабинета в кабинет, покрикивая на мобилизованных, носятся работники военкомата в новенькой, с иголочки, форме и с выражением подчеркнутой озабоченности. Из-за фанерной перегородки зычным голосом выкликали: