— Сидорчук!

— Я! — вскочил один из мобилизованных, торопливо оправил помятый пиджак и скрылся за перегородкой.

— Пономаренко!..

Наташа дождалась, когда вызовы прекратились, и заглянула в дверь. Увидела столы, заваленные пыльными папками и уставленные продолговатыми ящичками, из которых, как на читательском абонементе в библиотеке, топорщились карточки из толстой бумаги. За столами сидели строгие военные дяденьки в ременных портупеях, придававших им бравый вид. Наташа не разбиралась в знаках различия и выбрала самого-старшего по возрасту: он выглядел солиднее остальных. Стараясь из-за деликатности ступать неслышно, подошла к столу. И застыла в ожидании, когда военный обратит на нее внимание. Но тот словно не замечал посетительницы и продолжал копаться в бумагах. Хотя Наташа могла поспорить, что он отлично видит ее, стоявшую перед его носом. Прошла минута в неловком, томительном ожидании, ладони у девушки взмокли от волнения, из памяти выскочили те приличествующие случаю, заранее продуманные слова, которые она готовилась произнести.

— Я хочу пойти на фронт доброволкой, — громко и, пожалуй, излишне резко сказала Наташа. — Кому подать заявление?

Солидный военный оторвался от бумаг, взглянул на Наташу, и брови у него поползли вверх. И все, кто был в комнате, посмотрели на Наташу. А она стояла, вконец смущенная собственной резкостью и всеобщим вниманием и понимая, что смущена, смущалась еще больше.

— Коль девки в армию просятся, — весело сказал кто-то, — Гитлеру непременно и в самом скором времени каюк!

— Ты, коханая, к минометчикам иди, лафетчицей будешь, — посоветовал другой.

Грохнул мужской смачный хохот.