— Мыла я это пол, — охотно начала она, — И стояла вот так. — Она чуть не свалилась со стремянки. — Он мимо шел и одет-то прилично, не подумаешь, а ущипнул меня. Я чуть тряпкой его не съездила, ей-богу! Я ему говорю: «Я тебе не какая-нибудь!» А он смеется. «Потише, — говорит, — девушка». А я ему: «Двадцать лет как не девушка, и не тебе смешки строить, старый хрыч!» Вот как я сказала! А он увидел, что еще кто-то по коридору идет, махнул рукой и боком-боком ушел. Убежал.

«Осторожным человеком был Тарас Михайлович», — подумал я. И сказал:

— Шалун, значит, был покойничек?

— Ох!

— За что ж его кончили, интересно?

— По-моему, так за бабу!

— Какую бабу?

— Известно какую… Любовь!

— Он же не молоденький был вроде? Года вышли.

— А, все вы паразиты.

Н-да. Клада я, пожалуй, не открыл. Хотя все, что касалось Ищенко, было мне интересно.

— Новая уборщица? — раздался насмешливый мужской голос за моей спиной. — Что-то я вас раньше не замечал?

Моя собеседница сразу принялась за плафоны.

Я скосил глаза и увидел ноги, обутые в войлочные домашние туфли. Как подошел их владелец, я не слышал. Интересно, давно он стоит? Хотя уборщица разговаривала, глядя на меня, и, конечно, заметила бы его.

— Я внештатная, — сказал я без особого энтузиазма и перевел глаза вверх.

Он был невысокого роста, седой, с веселыми глазами. Руки держал в карманах.

— Ах так! Могу оформить.

— Айвазовского оформите.

— Какого Айвазовского? — не понял он.

Я кивнул головой на копию «Девятого вала».

— Ивана Константиновича.

— Зачем смеяться? — вроде как обиделся он. — Это большой художник был.

— Художник-то большой, но ведь стыдно такую плохую копию на стену вешать.

Он внимательно поглядел на картину. Отошел и еще поглядел. Но, кажется, ни к какому решению не пришел и задрал голову.