Чепер-ага опустил голову и долго молчал, а потом, сдвинув седые брови, ответил:

— Прости меня, о мулла, но эту работу я делаю для чайханы бедняков и не могу отдать для мечети богачей. Обожди, я закончу эти решётки и вырежу для тебя другие. Поверь мне, они будут нисколько не хуже.

Мулла заорал:

— О нечестивец! О грешник! О сын, внук и правнук безбожника! Грязная чайхана тебе дороже мечети! Сегодня же закончи работу и принеси мне в дом эти решётки, или ты раскаешься в своём упорстве.

— Я не мальчишка, чтобы ты мог кричать на меня в моём собственном доме! — твёрдо ответил мастер. — Я не принесу тебе решёток. Уйди, почтенный мулла, и не трать времени понапрасну.

И мулла ушёл.

Вот как было дело. Плохо было дело. Дальше пойдёт ещё хуже.

В этот вечер не зажигали огня в доме старого резчика. В эту ночь не спала Джерен-Эдже; она уговаривала мужа не перечить мулле и покориться, но Чепер стоял на своём.

— Я не пойду к мулле с поклоном и не прощу ему обиды! У меня самого борода седая!

А наутро в ворота застучали так сильно, что они слетели с петель. Во двор вошёл сам наместник шаха Кызыл-хан и его телохранители с палками. Мулла тоже пришёл.

Слуги разостлали пёстрый ковёр; толстый хан сел на него, отдышался и прохрипел:

— Ничтожный! Ты посмел нарушить закон аллаха и шаха!

— Не знаю, в чём ты обвиняешь меня, уважаемый хан, — ответил мастер.

— Ты дерзнул вырезать на решётках фазанов и змей! Ты изобразил на мёртвом живое!

— Неправда! — воскликнул мастер и побледнел. Он знал, что по закону такое обвинение грозит ему смертью.