Шорохов посмотрел на Самойлова. Верит ли он сам в эту басню?

Самойлов между тем придвинул к Шорохову исписанный каллиграфическим почерком лист бумаги, небрежно сказал:

— Здесь все уже написано. Вам остается только подписать. — И добавил с деланной веселостью: — После чего можете отправляться встречать праздник. Может быть, по старой памяти пригласите на рюмку коньячку?..

Он засмеялся, но это был не тот смех, сочный и густой, какой любил Шорохов. Что-то постыдненькое было в нем, не самойловское. Андрей Ильич резко отодвинул бумагу, сказал жестко, твердо:

— Нет! Нет, гражданин Самойлов, увольте: на такую провокацию я не пойду. Очернить невинного человека?

Самойлов наклонился к лицу шкипера, почти прошептал:

— Слушай, Андрей Ильич, Ромов все равно человек конченный, а тебе...

Шорохов долгим, пристальном взглядом посмотрел в глаза Самойлову, потом медленно, как бы задумчиво, покачал головой:

— А я-то верил в тебя, Петро Аркадьевич. Думал, ленинец ты... А ты...

— Кто же я? — тихо спросил Самойлов.

— Дерьмо ты! Ясно? А теперь давай кончать разговоры. Баста. Ни к чему все равно не придем.

Он видел, как побледнел Самойлов, как мелко задрожали его пальцы. «Сейчас ударит, — подумал Андрей Ильич. — Или вызовет своих холуев, -прикажет, чтоб били». Но страха Шорохов не испытывал.

Самойлов встал из-за стола. Поднялся и Шорохов. Несколько мгновений они стояли друг против друга, не произнося ни слова, каждый думая о своем. Потом Самойлов прошептал, не глядя на Шорохова:

— Не бросайся словами, Андрей Ильич... Другому такое скажешь — не снесешь головы. Подписывать бумагу будешь?