Может быть, все, что произошло потом, не было Шороховым вполне осознанно, хотя он мог дать слово, что не инстинкты руководили его поступками в ту минуту, а что-то высшее. Андрей Ильич медленно, словно лежал на нем тяжелый груз, поднялся, расправил плечи, протянул руки, схватил начальника за горло и придушил так, что тот сразу захрипел.

Молча, без единого слова, Самойлов стоял в стороне. Он не двинулся с места и тогда, когда Шорохов, плюнув в лицо начальнику, отшвырнул его от себя и сказал: «Подлец!».

Вскоре Андрей Ильич, так и не повидав своей семьи, направлялся на Север, в концлагерь. А примерно через полгода в лагере он встретился с человеком, которого меньше всего ожидал здесь увидеть. Везя тачку с битым камнем, Шорохов заметил в стороне заключенного, присевшего на землю отдохнуть. Андрей Ильич видел только его спину, но почему-то остановился и крикнул:

— Эй, товарищ, тебе плохо?

Заключенный повернулся, кивнул головой и показал на грудь. Потом надолго закашлялся. А Шорохов уже бросил тачку и бежал к нему.

— Самойлов! — кричал он. — Петро Аркадьич...

Они обнялись, постояли так молча несколько мгновений, вспоминая прошлое. Наконец Самойлов сказал:

— Чего ж не спрашиваешь, друг, как это чекист оказался в концлагере?

— А тут и спрашивать нечего, — просто ответил Андрей Ильич. — Не приняла твоя душа грязи, вот и... Небось, по-крупному поговорил со своим начальником?

— Было дело! — улыбнулся Самойлов.

Уже шла война, когда однажды Шорохова вызвали в канцелярию, объявили коротко, без всяких объяснений:

— Вы освобождаетесь из-под стражи. Обвинение с вас полностью снято.

Шорохов вернулся домой, жил тихо, замкнуто, изредка ходил на море, с тоской смотрел, как приходят в порт и уходят оттуда корабли. Бывшие друзья спрашивали его: