Я две недели работал в море на промыслах, а две недели отдыхал в Баку. Отдыхал! Я сходил с ума, потому что обшарил весь город и не нашел ни одного земляка. И вот однажды иду по улице и вдруг вижу – в окне троллейбуса промелькнуло что-то родное. Рассмотреть не успел, но печенкой почувствовал, что родное. И тут вспоминаю – Фишкин! Когда мы студентами гуляли по Дерибасовской, то он был в одной компании, а я в другой, мы и не разговаривали ни разу, а просто так; «Мое почтение!» – и мимо. А теперь я мчался две остановки, как сумасшедший, разбрасывая прохожих, догнал троллейбус и вытащил из него этого родного мне человека. Мы бросились друг другу в объятия и прослезились от счастья.

Фишкин тоже работал по распределению в Баку. Мы сняли на двоих комнату и вечерами на огромном листе ватмана чертили по памяти план Одессы. Вспоминали, чертили – и чуть не плакали. Потом я уехал в отпуск, а когда вернулся, Фишкин на три дня взял отгул и не давал мне спать.

– Как море, Лестница, Дюк? – орал он.

– На месте, – успокаивал я.

– А платаны? – стонал Фишкин.

– Такие же красивые. Даже еще лучше, чем были.

– А тумба на Дерибасовской? Розы в санаториях? Нет, ты мне расскажи, как пахнут розы!

– И не три дня, а целый месяц подряд, – заканчивает Билли, – я рассказывал ему про Дюка, пляжи и розы. Теперь ты понимаешь, что значит для одессита Одесса?

– Чего уж тут не понять, – дружелюбно говорю я. – Большой промышленный город. Транспорт, газированная вода, прачечные. Хороший город, зелени только маловато.

Вилли с негодованием отворачивается.

Корма постепенно заполняется. Кресел и шезлонгов уже не хватает, и опоздавшие сидят, лежат на разогретом деревянном настиле палубы. Разговоры на корме не просто звон, а выпуск устной газеты, из которой можно узнать свежие и, разумеется, самые достоверные новости. Например, что уже точно решено зайти на остров Барбадос, – новость, о которой и сам капитан не подозревает, – и что у ближайшего атолла мы ляжем в дрейф, спустим шлюпки и будем добывать кораллы.