― Давай.

Я повторил двустишие вслух.

― Что это значит?

― Потом переведу.

Мы как раз пустились в галоп, словно кони, и мне было не до перевода.

― Не разговаривай по-урусски! ― гаркнул кто-то мне в затылок.

Это был мулла Махсум Абдуразикджан-ака. Как всегда, у него безостановочно, как у верблюда, двигались губы, и я в сердцах подарил ему кличку Жевака. Его челюсти в постоянном движении. Даже в пути к благословенной Мекке, когда мы ехали в такси, он беспрестанно доставал что-то из своей сумки и жевал.

― По-урусски не разговаривать, — повторил он, видимо, для того, чтобы придать больший вес словам.

Хорошо бы слегка подтянуть ему узду, чтобы он не позволял себе выходить из рамок приличий. К сожалению, спорить и прекословить здесь воспрещено. «В мечети не портят воздух»,― утверждает народная поговорка, а Каабатуллах суть мечеть мечетей. Кроме того, всякий, кто затеет спор и перебранку в процессе хаджжа подвергается штрафу. Да, вот уже двенадцать веков, как в мире ислама после повеления ученого муллы не спрашивают «почему», если, конечно, не хотят распрощаться с жизнью.

Молча проглотил я окрик Махсума-Жеваки.

Первый таваф был завершен. Наш пастырь тут же потребовал мзду за работу. По знаку Кори-ака хаджи Абдухалил выдал ему тридцать долларов. Тот недовольно замотал головой, сказав, что он сеид. Наш казначей прибавил еще несколько долларов. Сеид снова заговорил и на этот раз говорил долго.

Наконец, выторговав еще толику денег, он сунул их в карман и молитвенно возвел руки.

Через другие врата мы вышли на улицу. И здесь было полно бакалейных, ювелирных, галантерейных и прочих лавок. Увидев свободные столики в местной забегаловке, мы уселись. Кори-ака велел подать кока-колу.

Не скажу, что кока-кола плохой напиток. Только чересчур деловые люди, рекламирующие его сверх всякой меры, сделали это название чуть ли не нарицательным и тем самым осквернили напиток, обесславили его.