Мы с Исрафилом выпили по бутылке кока-колы прямо из горлышка. Здесь все так пьют. Тимурджан-кори и Алланазар-кори отказались пить.

― Почему? ― спросил Исрафил.

― Мы пили Замзам! ― с вызовом произнес Алланазар-кори.

Не трудно было понять содержавшийся в этих словах укор. Дескать там, где есть Замзам, правоверный мусульманин должен отречься от всех соблазнов мира.

В душе я злился, что не сумел убедить моих спутников пить Замзам как можно меньше. Даже невооруженным глазом по мутному цвету и не очень приятному запаху можно заключить, что в каждой капле этой святой воды таятся зародыши многих болезней.

…Хозяева постоялого двора сообщили, что нам выделены две комнаты: одна — та самая грязная и зловонная на первом этаже, где мы ужинали, а вторая — на третьем этаже. Наш глава велел, чтоб на третьем этаже устраивались те, кто помоложе, старикам, мол, это не сподручно.

Комната наверху была не лучше, чем нижняя, с той только разницей, что суфы здесь были повыше и не глиняные, а сколоченные из досок. Да и воздух был почище, а с потолка свешивался вентилятор.

Когда мы с Исрафилом пришли, наши братья уже заняли все места на суфах, разобрали подушки и тюфяки. Мы в недоумении остановились, не зная, как быть.

Вскоре нам принесли нечто вроде подушки, одну на двоих, и мы, опустив на нее головы, легли посреди комнаты на старый вытертый палас.

― Чем больше неудобств испытываешь в дни святого хаджжа, тем ты ближе к Аллаху, ― успокаивал меня Исрафил.

Это я и сам знаю, ― подумал я. Даже примерно помню, что говорится в высокочтимом Коране: «Здешняя жизнь — лишь суета сует; тот свет только для богобоязненных…» Я даже помню, что это тридцать второй аят шестой суры. Но все-таки на сердце у меня неспокойно. Предводители войска ислама, покоряя огнем и мечом нашу Среднюю Азию и распространяя истинную веру, днем и ночью твердили народу: «Эй, грешники, знайте, что богатство этого мира не вечно. Будь у вас хоть тысячи садов и цветников, полные амбары сокровищ, все это не стоит чашки животворного шербета из хауза Кавсар».