Тон председательствующего не допускал сомнений в отсутствии таковых, но у Мидоуса оказалось другое мнение. Он тяжело поднялся на ноги и повернулся к Хорнблоуэру. Казалось, что за прошедшие несколько суток он сильно исхудал, хотя, возможно, виной тому была одежда с чужого плеча, плохо сидевшая на его могучем теле. Глаза Мидоуса выглядели потухшими, щеки впали, а правое веко то и дело подергивалось от нервного тика.

— Капитан… — начал он, — скажите, был ли в тот день ветер северо-восточным и свежим?

— Совершенно верно.

— Вы не находите, что такой ветер наиболее благоприятен для попытки со стороны французов прорвать блокаду?

— Вполне с вами согласен.

— Какую позицию обязан был занимать «Пришпоренный» при данных обстоятельствах?

— Как можно ближе ко входу в Гуле. Хорнблоуэр посмотрел на Мидоуса с невольным уважением: тот сохранил достаточно присутствия духа, чтобы уточнить этот благоприятный для себя момент.

— Благодарю вас, капитан, — сказал Мидоус, садясь на место.

Хорнблоуэр взглянул на председателя трибунала, ожидая позволения удалиться, но вопросы Мидоуса, видимо, задели того за живое.

— Не ответите ли суду, капитан, — спросил председательствующий вкрадчивым тоном, — как долго вы командовали «Пришпоренным»?

— Немногим более двух лет, сэр, — честно ответил Хорнблоуэр, которому ничего больше не оставалось делать.

— А сколько времени за эти два года вы провели в непосредственной близости ко входу в пролив Гуле? Не теряйте времени на точные подсчеты, скажите нам хотя бы примерную цифру, капитан Хорнблоуэр.

— Половину… ну уж никак не меньше трети, сэр.

— Благодарю вас, капитан.

Своими вопросами председатель свел на нет весь благоприятный эффект от предыдущего выступления Мидоуса.

— Вы свободны, капитан Хорнблоуэр. Хорнблоуэр не позволил себе даже взглянуть на Буша и остальных подсудимых, не желая в присутствии судей открыто проявлять свою симпатию к ним. С каменным лицом он сухо поклонился членам трибунала и вышел за дверь.