«Напеку, пожалуй, оладушек! — решила Даша. — Дедушка оладушки любит!».

Взяла муку сеять, а за сито никак не ухватиться, само туда-сюда ходит. Ковшик уж за водой слетал, яичко над мукой разломилось, солонка посолила, сахарница посахарила. Даша руку мукой не запудрила.

Дальше — больше. Сковорода — на загнетке шипит, половник тесто разливает, нож оладушки переворачивает. Один румяней другого!

Взгрустнулось Даше, хотелось быть помощницей дедушке, а как тут поможешь, когда работа сама собой делается. Что там говорить! Ждала чудес в сторожке. Но чудеса должны быть в радость. Села Даша на лавку, смотрит в окошко. А на дворе потемнело, солнце в тучу ушло, гром погромыхивает. Горелым вдруг запахло.

— Ой! — спохватилась Даша. — А ведь это оладушка пригорел.

Подбежала к печке, пригорелый оладушек сняла, принялась печь по-своему… Хорошо у нее получилось. Каждый оладушек — как солнышко. Напекла целую горку.

Смотрит, а за столом — тихая компания.

— Здравствуйте! — сказала Даша. — Вот оладушки. — И удивления не выказала.

— Я Проша, — сказал Проша, почесав лапкой в голове. — Домовой.

— Я Сеня, — сказал мужичок в рубахе с подпоясочкой. — Дворовый.

— Я Гуня Гуменник, — фыркнул по-кошачьи, отворачиваясь, ужасно похожий и на чучело и на кота. — Я — злой, — сказал и сконфузился, головой под стол полез.

— Ну, а я буду — Дуня Кикимора, — молвила косматенькая и не очень-то веселая на вид женщина.

Даша проворно ставила перед каждым гостем, вернее сказать хозяином, тарелку с оладушками и чашку со сметаной.

— Кушайте на здоровье, — пригласила Даша и вдруг заметила, что у Проши в лапке подгорелый оладушек.

— Я поменяю!

— Мое упущение — мне и есть, — сказал Проша и признался: — Люблю с угольком.