Белое Пёрышко всегда держался впереди. Но сегодня гонка с ястребом измучила его. Он не успел ни отдохнуть, ни покормиться перед перелётом.

Уже несколько раз стая начинала обгонять его, и только большим усилием он удерживался впереди. А теперь и вся стайка летела ниже, и белая пена на гребнях волн, казалось, сама поднималась ей навстречу.

Но вот что-то мелькнуло в волнах… Это не пена. Белый треугольник паруса, за ним другой, поменьше. Капитан ловко вёл шхуну к африканскому берегу против ветра, поворачивая к нему своё небольшое судно то одним, то другим боком.

Уже светало, и в первом сиянии зари видно было, как рассыпалась по палубе и реям целая стая крошечных пичужек. Кто мог — цеплялся усталыми лапками за канаты и реи, другие упали на палубу и лежали с распущенными крыльями и раскрытыми клювами. Их можно было собирать руками, вконец измученные птички уже не боялись людей.

Но этих людей им и не нужно было бояться. Матросы бережно обходили их, чтобы не наступить, а самых измученных подобрали и отнесли в каюту отдыхать.

— Они верят нам. Пусть я буду последним негодяем, если их обману, — сказал капитан шхуны, и все с ним согласились.

Белое Пёрышко сохранил ещё достаточно силы, чтобы не упасть на палубу. Он вцепился коготками в крепко натянутый канат над головами матросов. Ветер свистел и рвал канаты, паруса хлопали. Но всё же здесь было легче, чем в полёте над ревущими волнами.

Наконец всё отчётливее стал виден приближающийся берег. Неподвижно сидевшие на снастях птички оживились. Они поворачивали головки, слегка взмахивали крылышками, словно вновь готовясь к полёту.