Более того, оказавшись близ ферм, он решительно отказывался тронуть какую-нибудь утку, индейку или курицу и — верх мудрости и осторожности — он не ловил даже крыс и мышей, в изобилии водившихся вокруг дворов и шнырявших в стогах. Разве мог он знать, что крысы, укрывавшиеся в созданных человеком стогах, менее дороги человеческому сердцу, чем куры, живущие под навесом, выстроенным тем же человеком? Навлекать на свою молодую голову месть существ, границы могущества которых были еще не определены, лис не хотел. Однако, когда в саду на задах лис нашел под деревом мягкие, подточенные червем сливы, он без колебания стал лакомиться ими: то обстоятельство, что человек может быть заинтересован в неодушевленных предметах, даже не приходило ему на ум.

Другая предосторожность, которую юный исследователь людских нравов никогда не упускал из виду, — это обходить стороной ферму, где жил желтый гончий-полукровка. Именно в этой собаке лис видел главный источник опасности. Большущий черно-пегий пес — тот не оставлял за собой столь острого запаха и казался не таким уж страшным. Но видя иногда, как два пса, сойдясь вместе, резвятся и играют, лис чувствовал, что им ничего не стоит сейчас же предпринять охотничью экспедицию, и он со всех ног убегал куда-нибудь в более безопасное место. В принципе к собакам он не питал того ясно выраженного отвращения, какое питают к ним его родичи волки, но этих двух псов он боялся и ненавидел. Сидя на одном из своих многочисленных наблюдательных пунктов и подглядывая, как два его недруга, нервничая, стараются распутать его старые, выветрившиеся следы, которыми была усеяна долина, он с мстительным презрением морщил свою тонкую черную морду. Его цепкая память хранила все, что он видел, и в нем нарастала злоба: лис ждал только случая, чтобы рассчитаться с врагами.

Но среди животных, тесно связанных с человеком, было одно такое, перед которым Рыжий Лис замирал в страхе и трепете.