— Это не скотина! — Седов раздраженно повысил голос. — Это ездовая собака, Павел Григорьевич.

Почувствовав, что рассердил начальника, доктор засуетился, промыл Фраму затекший глаз, смазал раны, перевязал заднюю лапу; приподнял голову, но едва отпустил — она безжизненно свалилась на брезент.

— Разрешите пса убрать отсюда?

Начальник поднял злые глаза и махнул рукой: идите, мол. Лекарь удалился. Седов постоял возле Фрама в тягостном раздумье. Тело собаки едва заметно колыхалось от слабого дыхания. Она даже не скулила от боли.

Георгий Яковлевич отошел к столу. Его удручало не только то, что лучший пес из упряжки, может быть, никогда не подымется на ноги, его угнетала мысль о непригодности половины купленных собак. А без собак рухнет все предприятие! Не людям же тащить нарты к полюсу…

Минувший день встал перед ним во всех подробностях: и как не клеилось дело с упряжкой, и как Фрам отстоял свое право быть вожаком, и как уверенно повел тобольских лаек. И, наконец, кровавая грызня собак, первые жертвы…

Что же делать с этими архангельскими дворнягами? Ждать, пока не сожрут весь корм и не перекалечат ездовых лаек? Не избавиться ли от них? Или все-таки попытаться обучить их езде в упряжке?

Седов с тоской посмотрел на Фрама, словно от него одного зависело, дойдут ли нарты до Северного полюса.

Фрам жалобно заскулил, приоткрыл глаза. Глаза смотрели как сквозь туман: он не мог понять, где находится, чья фигура склонилась над ним и кто вливает ему в рот теплую струю мясного бульона…

V

Седов вЫходил Фрама. Пес медленно пошел на поправку.

Первые дни он лежал молча, лишь глазами следя за Георгием Яковлевичем. Потом, едва раздавались за дверью знакомые шаги, начинал повизгивать и вертеть хвостом. Особенно Фрам любил класть морду на колени Седова и стоять не шевелясь, пока большая рука разглаживала шерсть, водила по белоснежной морде, обходя свежий затянутый грубой коркой рубец.