В отличие от комнатных собак, сибирские лайки не избалованы ни человеческой лаской, ни теплом. Нелегкая жизнь под открытым небом, постоянная борьба за существование сделали их полудикими. Но однажды Фрам лизнул руку Георгия Яковлевича. Это было высшее проявление нежности растревоженного собачьего сердца. При этом он виновато-влюбленно смотрел на Седова, а глаза его, влажные от слез, выражали беспредельную преданность.

— Ну ладно, ну ладно, ведь все обошлось, наладилось, — смущенно произнес Седов, растроганный поведением собаки.

На воздухе выздоровление пошло еще быстрее. Поначалу на прогулках Фрам чувствовал слабость, пьянел от морозного запаха снега и с трудом поспевал за Седовым, легко скользившим на лыжах. Но скоро это прошло, он настолько окреп, что хозяин решил его взять в небольшое путешествие.

Стояла лунная полярная ночь. В такие ночи луна кажется необыкновенно яркой. Она так отчетливо выделяется на темновато-белесом пологе неба, будто врезана в него. И хотя света много, им залита укатанная ветрами снежная равнина, — свет какой-то мягкий, рассеянный. Мороз еще некрепкий — градусов двадцать, ветер стих, лучшей погоды и не придумаешь. Настроение у Фрама хорошее, хозяин рядом — чего же еще?

Настроение испортил Линник. Запрягая собак, на место вожака он поставил Пирата, а его, Фрама, словно забыл, упорно не замечал, всецело отдаваясь хлопотам возле нарт.

Фрам, конечно, не мог позволить, чтобы его лишили законного места. Он взглянул на хозяина — тот спокойно стоял на лыжах, чего-то ожидая, — перевел взгляд на Пирата и предостерегающе зарычал.

Пират уступал Фраму в росте, грудь у него была уже, но он отличался завидной выносливостью и дерзостью. В той знаменитой драке с архангельской сворой Пират показал себя отличным бойцом. В память о потасовке у него болтались клочья разорванного уха.