В снегу катались двое — человек и собака. Мелькал полушубок, белым вихрем взлетала и падала в сугроб собака.

Наконец человек встал на ноги, пытаясь отдышаться и стряхивая снег.

— Ну, видишь, я здоров, — сказал человек, все еще тяжело дыша и обращаясь к собаке, поставившей передние лапы ему на грудь.

Фрам давно не видел своего хозяина таким возбужденным. И до чего же он большой — лапы едва дотянулись до груди, и как крепко стоит, расставив ноги!

Глаза хозяина словно говорят: вот-вот, знай наших, какой-нибудь цинге нас не одолеть — не та порода! Известно ли тебе, что отец мой зимой на азовском льду в ватаге рыбачил, пешнем проруби долбил, тяжкие сети тянул, руки у него, как из камня. Наверное, и мне по наследству кое-что перепало!…

Они повернули к «Святому Фоке». Малиновая заря рдела над ледяными полями. Пар от дыхания схватывало на лету морозом.

— Светлее стало. День больше, путь легче. Стужа полыньи закрыла. Стало быть, и полюс ближе…

Хозяин не отвел Фрама в клетку, а взял в каюту. Фрам, как всегда, расположился в углу, на брезенте, возле холодной и темной печки.

Пришли Пустошный и Линник. Пустошный — большерукий, с виду нескладный, молчаливый. На хозяина смотрит влюбленно. Линник — немного насупленный — докладывает:

— Спички и патроны запаяли в жестяные коробки. Ветровые рубашки желатином пропитали.

— И глицерину для мягкости дали, — добавляет Пустошный. Хозяин делает пометки в тетради. Напоминает:

— Воску, парафину берите больше. Для заливки каяков. Всякое может случиться.

— Будет исполнено, господин начальник.

Грузные шаги, пол подрагивает. Дверца чугунной печки звякнула. Фрам из своего укрытия недружелюбно поглядывает на судового лекаря, который однажды ни с того ни с сего пнул его в бок ногой. Фрам запомнил: этот человек неприятно, резко пахнет. Прежде с запахами лекарств псу сталкиваться не приходилось. Он невзлюбил этот запах. И при появлении лекаря у Фрама — он не хочет, сдерживается — в горле будто щекочет, будто царапает…