Входит Кизино, повар. Он всегда приносит с собой беспокойные замахи кухни. Рот Фрама наполняется слюной.

В этот день у хозяина было много посетителей. Фрам задремал. Он слышал сквозь дрему глухие, неясные голоса. Будь Фрам человеком, он насторожился бы при словах:

— Отказаться нельзя — понимаю. Надо отложить, Георгий Яковлевич. Вы нездоровы…

«Георгий Яковлевич», а не «господин начальник» Седова называл Владимир Юльевич Визе — молодой ученый с открытым лбом, в роговых очках, в свитере, подступающем к подбородку.

Фрам беспечно дремал. Он и ухом не повел, пока Седов и Визе шуршали географическими картами, спорили, упоминали «Теплиц-бай», «Земля Рудольфа», «Склад Абруццкого», опять и опять «полюс». В конце разговора Визе снова сказал:

— Может, отложите?

— Откладывать не могу, поправлюсь в пути, — твердо сказал Седов.

В дверях Визе задержался:

— Все-таки подумайте…

Дверь затворилась. Наконец-то! Может, подойти к хозяину? Нет, лучше подождать. Хозяин приложил ладони ко лбу и закрыл глаза. Если хозяин молчит, значит, занят. Его нельзя тревожить.

Седов действительно занят. Он вызвал в памяти своих предшественников, пытавшихся пробиться к полюсу. Он увидел Нансена, с бородой, покрытой сосульками, затерянного среди бесконечных торосов; увидел напряженное и вытянутое лицо Каньи, тупыми ножницами отрезающего свой почерневший палец. Не отрезать нельзя — гангрена съест заживо…

Каньи, как и Нансен, не дошел до полюса. Зря питался собачиной, зря прорубал топором ледовую тропу…

Один Пири достиг цели. 49 саней, 133 собаки! Почти четверть века, не уставая, пробивался он к полюсу…