Мы вернулись в сторожку. Мне было почему-то жалко отца, себя, сторожку. Вспомнилось все хорошее, что я увидел здесь, и показалось, что я не смогу жить без леса, птиц и каши с салом.

— Давай останемся, — сказал я.

— Чего выдумал! — прикрикнул Старик и ушел в лес. Он вернулся, неся фотоаппараты. Стал складывать их в чемодан: чистил кисточкой оптику и укутывал объективы фланелевыми тряпками.

Потом сварили еду.

А на закате пришла к сторожке полуторка.

Она пришла рыча, ломая кусты, пуская газы, и стала у дверей. Я выбежал и увидел — из машины высунулся человек с двумя ртами. Он кисло морщился тем ртом, что пониже.

Вышел и второй — из кабины, из кузова спрыгнул третий. Эти были толстые, низкие люди, одетые одинаково в зеленые ватники и ушанки.

Двуротый вылез из кабины.

На нем та же кожаная куртка, а вот ружья с металлическими штучками не видно.

— Это его сын, — сказал черноусый. Они пошли в сторожку к отцу, пронеся на себе городские запахи: бензина, машинной смазки, еще чего-то.

Я же поднялся на колесо и глянул в кузов — там была зеленая брезентовая гора.

Я поднял край тяжелого брезента и вздрогнул — лежала звериная голова. Огромная, горбоносая.

Лось! Они убили лося!

На губах его — грустная усмешка. Но это был убитый и разрубленный лось. А усмешка говорила: «Вы, люди, меня убили, но это ничего, не расстраивайтесь…»

Значит, они браконьеры!.. Самые настоящие преступники!..

У меня даже волосы пошевелились.

Я спрыгнул с колеса и заглянул в кабину, ища бельгийку двуротого. Но на сиденье лежал карабин — короткое боевое ружье.

А в сторожке кричали:

— Что тебе говорят?… Ну!.. Пошел!

— Я не позволю гнать себя! — кричал Старик. — Не сметь!

И туг его вывели.

Двое зеленых держали отца под руки. И вдруг двуротый ударил его по лицу.