— В те годы я еще мясцом баловался, — с аппетитом чмокнув, сказал дед Антон. — А угощал всегда я гостя щами с кашей и салом.

— А в щах было мясо? И, может быть, каша была без сала? — замерев, задал я самый главный вопрос.

— Дурак ты, что ль? — дед Антон даже глаза на меня вытаращил. — Таких вопросов не задавай. Молчать буду.

— Вот и хорошо! Вот только еще один! — обрадовался я. — А выпить перед таким вкусным обедом… вы его угощали?

— Да без моей рябиновки и ореховки я гостя за порог не выпускал!

— Таки запишем, — сказал я, — «двух сортов выпивка», — и тут Шурик, который, оказывается, вернулся и слушал наш разговор, но не вмешивался, взорвался:

— Мы тут на след напали, по местам нашей славы идем, а ты заладил насчет выпивки и закуски! Меня другое интересует! Дед Антон, Толстой призывал царя свергать?

— А как же! — дед Антон подмигнул Толстому.

— Вот и запиши: «активно призывал», — сказал мне Шурик. — А интересное что-нибудь рассказывал он? Про Хаджи Мурата или про Жилина с Костылиным, или «Войну и мир»?

— О многом говорено было… Война дело дрянь… Змеиное жало! — дед сплюнул.

Я записал все в тетрадку и попросил деда Антона поставить свою подпись. Но он как-то заулыбался, закашлялся, сказал, что сроду ничего не подписывал, и налил нам по полстакана меду.

Когда мы несли портреты в школу, я сказал Шурику, что у меня есть доказательства того, что гость деда Антона не мог быть Львом Толстым, но все равно ремонта избы нужно добиться.

— Может, без Толстого попробуем? — предложил я.

— Сравнил! Кто такой дед Антон? Пробуй, если хочешь! Я добьюсь всего сам!

Так, проспорив и разругавшись, мы незаметно дошли до школы и по дороге раз десять отвечали, что не в сельпо мы купили портреты, что они казенные.

Павел Иванович, увидев нас, сразу закричал:

— За хулиганство исключил вас из турпохода!

— А вы помните, как при помощи дедукции мы отыскали пропавший классный журнал? — спросил, не испугавшись, Шурик. — Портреты тоже нужны были для дела.