Павел Иванович прямо застонал от возмущения, но связываться с нами не стал. Он схватил портреты и побежал в школу, наверно, к своей комиссии по инвентаризации.
На следующий день я составил для себя план действий. Он был прост: собрать документы деда Антона, справки о здоровье и, если в правлении откажут в ремонте избы, пойти за помощью в комсомольский прожектор колхоза.
Дед Антон обрадовался мне и охотно вынес на крыльцо старый альбом с документами и фотографиями. Я рассматривал их и откладывал в сторонку всякие пожелтевшие справки с печатями.
Вдруг на одном снимке я увидел красивую, как в сказке, избушку, а перед ней молодого мужчину и женщину, наверно, его жену.
— Узнаешь? — спросил дед Антон. — Время, брат, время…
Я кивнул, хотя не узнал его. И избушка-красавица была непохожа на нынешнюю. Но фотокарточка пригодится еще для плотников! Они запросто все по ней восстановят.
Напоследок я развернул вырезку из газеты, вот-вот готовую рассыпаться от ветхости. Начал читать и задохнулся от волнения. Заметка была о том, как в 1925 году в нашей деревне образовался колхоз, как бандиты старались его уничтожить и однажды ночью подожгли конюшню. Кончалась заметка так:
«А первый наш конюх Антон Ларин как чуял беду и босиком по снегу прибежал спасать общее имущество — живых лошадей. Под выстрелами бандюг, рискуя опалиться дотла, он сорвал засов с горящих дверей и спас обезумевших лошадей. И когда его, обгорелого, клали в сани везти в больницу, он сказал последние свои слова: «Ну, вы тут пашите да сейте…» — и умолк. Прощай Антон! Жить тебе в наших сердцах вечно. И в истории тоже. Мы выполним план посевной!
Партсекретарь Егор Бушуев».
У меня комок подступил к горлу, и я покраснел: ведь мы с Шуриком не раз смеялись смотря на лицо деда Антона. Мы думали, что он по рассеянности забыл побрить правую щеку, а она, значит, была обожжена при пожаре…