— Дедушка, значит, вас тогда похоронили? — спросил я, потому что молчать было жутковато.
— Как говорится, выжил. Выходили в больнице. Ноги вот с тех пор больно мерзнут. И рука — как у вареного рака клешня. А коней я ввек не дам в обиду, — и дед Антон погрозил кому-то пальцем.
«Вот это повезло! Вот это — боевая слава, а мы за ней за триста километров в поход собирались», — возликовал я про себя, разобрал до конца все бумажки в альбоме и обнаружил второй важный документ. В нем было написано:
«Настоящим подтверждается, что колхозник Антон Ларин сознательно и от души передал обществу колодец, принадлежавший ранее ему одному, и что общее собрание постановило впредь именовать колодец «Антоновым».
— Что же, в нем вода особенная? — спросил я.
— Хрусталь! Вот какая вода. Поэтому и всякий гость ко мне часто захаживал. Не мог мимо проехать, — похвалился дед Антон, задумался, закашлялся и что-то пробормотал, наверно, вспоминал прошлое.
Захватив снимок избы и два исторических документа, я побежал к председателю и в дверях правления столкнулся с Шуриком. Он чуть не плакал.
— Ну, что? — спросил я.
— Выгнал. Но я до Москвы дойду!
— Давай, давай, — сказал я и смело рванул дверь председательского кабинета.
Услышав и от меня про ремонт избушки, председатель прямо взревел от досады.
— Спрашивал осенью: «Надо чего, Антон, или не надо?» Сказал ведь: «Не надо». А теперь ходоков посылает? Насчет Толстого не темните. Не маленький! А если он даже выпивал и закусывал в Антоновой избе, то что ж теперь? Снимать плотников со свинофермы? А?
Тут, чтобы не спорить без толку, я выложил документы на стол и сказал:
— Вот — читайте! Дед Антон свой колодец людям отдал и жизнью рисковал, а вы… Эх!