– Ваня, а кем он у вас теперь, Андрей-то Федорович? – Елка кивнула вслед капитану второго ранга.

– Комиссаром, конечно. По старой профессии, гражданской еще войны. Он сам в штаб флота рапорт подал – остаться с нами…

Над перроном раздавались зычные команды старшин, звякало, сталкиваясь, оружие. Посадка подходила к концу.

Комиссар с подножки головного вагона оглядел поезд и что-то вполголоса доложил высокому седоусому полковнику, стоявшему в дверях тамбура.

Полковник повернул к нему свое худое, медное от загара лицо с запорожскими усами, сказал всего только одно слово: «Добро!» – и махнул рукой кому-то невидимому в хвосте поезда.

Сразу затрещал кондукторский свисток, и, печально и торжественно будя отзвук в тысячах сердец, завторил свистку корабельный горн у подножки головного вагона.

Иван и Елка поцеловались холодными строгими губами – это был их первый поцелуй на людях,– и Иван, перехватив рукой винтовку, встал на подножку вагона. Шумно вздохнул паровоз, скрипучим шепотком заговорили вагонные колеса. Над звонко столкнувшимися буферами из открытых дверей задних теплушек хлынули ярые голоса гармоник и сразу подчинившая все посторонние звуки многоголосая песня о трех танкистах.

Елка, все ускоряя шаг, не отрывая руки от черного прута поручня, шла по дощатой платформе рядом с вагоном. Ее синие полные слез глаза снизу вверх смотрели на Ивана, а Иван, свешиваясь с подножки, твердил тревожной скороговоркой:

– Ты же под поезд попадешь, Лена. Ведь мы же не навечно. Все будет хорошо. Вот увидишь…

Она жалобно улыбнулась ему в последний раз и разжала пальцы. Словно только и дожидавшийся этого, состав рванулся вперед, и Иван, уже на полном ходу, вошел в тамбур.