В Сусанинском лесу мы мечтали добыть глухаря на току. Машину пришлось оставить на дороге: глубокий снег преградил путь «москвичу». К домику егеря от шоссе шли пешком.

Егерь долговяз, по комнате ходит бесшумно и быстро. Зовут Егором. Одет он в толстый коричневый свитер, синие спортивные брюки. На ногах — высокие кожаные сапоги.

— Не волнуйтесь, — успокаивает он нас, — здесь недалеко. Через поле перейдем и будем на месте.

На глухариный ток вышли под утро. В поле чуть ли не на каждом десятом шагу мы проваливаемся по пояс в снег. Он набивается нам даже в карманы. Идти нельзя. Возвратились за лыжами. Теперь двигаться легче, но ледяная корочка под лыжами гремит, словно идем не по снегу, а по огромному листу кровельного железа.

Пересекли поле, вошли в чащу. Местные старожилы говорят, что деревья не любят, когда под ними ночью посторонние ходят, так и норовят в глаза сучками угодить.

Замедлили шаг, прислушались. Егор шел впереди, мы чуть-чуть сзади. Тут он остановил нас шепотом:

— Поет!

Мы замерли на полушаге. Тихо-тихо в лесу. Только шумит по насту какой-то зверь, а глухаря не слышно.

— Поет, поет, — страстно шептал егерь. — Слышите?

Я осторожно стянул с головы ушанку и услышал, будто ручей журчит, а временами вроде капли падают. Вот она какая, глухариная песня! Глухарь — птица крупная, но песню его слышно не дальше как метров за сто.