Теперь на кухню надо было пробираться очень осторожно, желательно бочком, чтобы ненароком не задеть Чарлика, устроившегося в своей муфте прямо на пороге узкого прохода через коридор в кухню. И если он не спал крепким сном, — а он никогда не спал, — то из ватной трубы, откуда забавно торчал его обрубленный хвостик, доносилось сдержанное рычание. Мы испуганно отпрыгивали назад, стараясь переждать и дать стражу дома уснуть покрепче. Но на кухню, всё-таки, надо же было попасть! И мы делали новую попытку. Иногда он милостиво соглашался пропустить нас. Иногда — нет. Всё зависело от его настроения. А нам только оставалось подчиняться. Зачем раздражать бедное животное? Как-нибудь перетерпим, поедим в другой раз. Когда и у него аппетит проснётся.

Как и все собаки, наш Чарлик любил гулять. Стоило кому-нибудь из нас подойти к входной двери, как он тут же стремительно летел в прихожую и нетерпеливо поглядывал на нас: — ну, когда же ты откроешь дверь? Пошли!

Стоило огромных трудов отогнать его от двери, если на этот раз прогулка с ним не была предусмотрена. И все четыре пролёта, спускаясь по лестнице, мы слышали жалобное повизгивание обиженного пса. Ну как же! Лишили законного удовольствия!

Зато, когда приходил с работы муж, и мы дружно пообедав всей семьёй, включая Чарлика, выходили наконец-то на прогулку, счастью и визгу его не было конца. И нам стоило огромных трудов просунуть его узкую мордочку в кожаный ошейник с длинным поводком, так он вертелся от нетерпения, прекрасно зная, какое удовольствие его ожидает.

На улице он стремительно натягивал поводок и нам приходилось бежать, еле поспевая за этой крохотной собачкой, наделённой энергией чистокровного скакуна, легко берущего барьеры на беговой дорожке. Сразу за нашими девятиэтажками кончался город и расстилалось огромное холмистое поле, заросшее травой. Там же были посадки масляничных деревьев. А ещё дальше начинался обрыв, под которым располагался посёлок имени Разина.