Проснулся я в шесть. Келли никуда не удрал. В мире, куда высунул нос новорожденный день, было жутко холодно — градусов сорок. Ни дуновения: синий дым от березового костра, на котором я поджаривал толстые ломти оленьей печенки для нас троих, столбом упирался в отполированное голубое небо. В полукилометре под нами, над рекой Кенель, шевелился ледяной туман, и более плотные его клочья клубились над незамерзшими порогами. Ни единой живой твари, только буроголовые гаички бодрой гурьбой налетали на наш лагерь в надежде на подачку. Поразительно, что их тонкие, как зубочистки, ножки не перемерзают и не ломаются от холода. Семеро лосей по-прежнему паслись либо лежали в лощине в километре от нас. За последнюю неделю они продвинулись всего на несколько сот метров. Среди них были три самки почти на сносях. Осматривая их пастбище, я диву давался, как это им хватало пищи.

Я сложил в небольшую охотничью сумку самое необходимое, убедился, что затвор в винтовке ходит, как по маслу, нож острый, как бритва, крепления на лыжах пригнаны, и пустился в путь. Прошли мы километров шесть-семь. Условия для лыж отменные: слой снега — метр двадцать, прочный наст и пятнадцать сантиметров пороши. Сэк свободно шел поверху, Келли время от времени проваливался. Пума в таком снегу забарахтается, как только сойдет с оленьего следа.

Мы напали на свежий след и двинулись по нему. Накануне наша пума убила еще одного оленя, основательно поужинала, поспала и снова поела сегодня утром. Пока что все шло идеально. Следы уходили к северу по крутоярам, и, чтобы сберечь силы, мы поднялись к северо-западу, на самую высокую гряду, и пошли вдоль нее на восток, высматривая след. В полдень мы его снова пересекли. След поднимался снизу. Пума прошла здесь несколько минут назад. Мы пошли по следу. Собаки беспокоились. Я утихомиривал их и осматривал каждый отпечаток, искал признаки того, что пума нас услышала. У кошек сравнительно слабый нюх, но зрение и слух острые.