Ничего другого в этот день некогда для меня счастливый Острый мыс так и не подарил. Я насверлил повсюду лунок, в каждой лунке обнаруживал те же самые три слоя льда и два слоя снежной каши, но настоящих окуней ни в берегу, ни на берегу так и не нашел…

Сырая пурга не останавливалась всю ночь, порой она только чуть стихала, будто переводила дыхание перед новым набегом-нашествием, и к утру новые сугробы неприступными крепостными валами стояли по всей деревушке.

Солнце в это утро даже и не показалось, будто не хотело еще раз обманывать меня. Через снежные заряды я снова разыскал Острый мыс, но на этот раз не поймал даже палечника.

Весь день я месил ногами сырой снег, обходил знакомые заливчики-лахтейки, сверлил лунки вдоль тростников, которые запомнились с лета, облавливал известные мне луды, опускал мормышку с мотылем даже на двенадцатиметровую глубину, но к вечеру не наловил и на плохонькую уху.

Настроение мое падало, и я уже совсем не отмечал в себе той бодрости, которая была со мной в пути к заветному озеру. Я терял веру в свою, казалось, совершеннейшую современную снасть, терял веру в себя, в рыбу, в озеро, в погоду, а потому и не фазу поверил, что в природе что-то изменилось.

Утром я вышел на улицу. Не было ни пурги, ни сырого снега, а был туман, густой-густой, как ранней зимой, когда после сырой осени сразу приходит крепкий мороз. Туман уже отступил от моего дома, оставив после себя седой махровый иней на заборе и на смерзшемся за ночь снегу.

Я шел на озеро в тумане, угадывая дорогу лишь по мутным полоскам, что остались от леса, – туман не поднимался к самым вершинам деревьев. После снега и ветра от тишины туманного утра звенело в ушах, и если бы не барабанная дробь дятлов, что изредка переговаривались между собой в этой неправдоподобной тишине, то, наверное, пришлось бы делать глотательные движения, как в самолете, чтобы от тишины не закладывало уши.