Порой целые поселения, в которых обитало сорок, пятьдесят или даже сто жителей, в одну ночь оставляли свои хижины только из-за того, что где-то раздался непонятный звук или в воздухе потянуло дымом чужого костра. Придя, вы могли найти лишь несколько обветшалых жилищ, закопченных каменных очагов, сломанных плетеных корзин и выкопанных в песке лунок, служивших детям для игры в камешки.

Петляющая тропка спускалась с крутого песчаного обрыва от крохотной деревушки – нескольких глинобитных хижин, прилепившихся к вершине горы в отдалении от реки. Несмотря на то что в засушливый сезон река оставалась единственным источником воды и женщинам приходилось таскать тяжелые кувшины издалека, селение разбили на горе – это обеспечивало хоть какую-то безопасность от набегов племени, обитавшего выше по течению. Когда у этого племени случался неурожай, его воины совершали набеги на соседей за маниокой; порой они нападали, чтобы захватить оружие или женщин.

Летом женщины из деревушки, объединившись группами по десять – двенадцать человек, спускались по извилистой тропинке, привязав к поясам или к ремешкам, охватывающим татуированные лбы, глиняные горшки и кувшины. Порой их подстерегали в засаде воинственные соседи. Поэтому стало обычаем посылать за водой только старых женщин, не ценившихся у речных грабителей, которых жители деревушки окрестили словом, в переводе означавшим «жадные люди».

Для обитателей горного селения «жадные люди» были не единственной угрозой. Опасность, нависшая над отдаленным от цивилизации уголком сельвы, называлась еще одним словом, переводимым как «вырубка природных лесных массивов под новые плантации».

Насмерть перепуганные индейцы, покидая хижины, в безмолвном ужасе наблюдали за падавшими с неба машинами, из чрева которых выползали другие машины, которые ревели, как рассерженные крокодилы, только в тысячу раз громче, и, продираясь через кустарники, сокрушали вековые деревья.