цветные халаты и тюрбаны, серо-чёрный лагерь расцветёт.)

 Ходили по баракам дневальные и звали в большую столовую на выборы Комиссии - комиссии для переговоров с начальством и для самоуправления (так

 скромно, так боязливо она себя назвала).

 Её избирали может быть на несколько всего часов, но суждено было ей стать сорокадневным правительством кенгирского лагеря.

 Если б это всё свершилось на два года раньше, то из одного только страха, чтоб не узнал сам, степлаговское хозяева не стали бы медлить, а отдали б известный приказ - "патронов не жалеть!", и с вышек перестреляли

 бы всю эту загнанную в стены толпу. И надо ли было бы при этом уложить все

 восемь тысяч или четыре - ничто бы в них не дрогнуло, потому что были они

 несодрогаемые.

 Но сложность обстановки 1954 года заставляла их мяться. Тот же Вавилов и тот же Бочков ощущали в Москве некоторые новые веяния. Здесь уже постреляно было немало, и сейчас изыскивалось, как придать сделанному законный вид. И так создалась заминка, а значит - время для мятежников

 начать свою независимую новую жизнь.

 В первые же часы предстояло определиться политической линии мятежа, а значит бытию его или небытию. Повлечься ли должен был он за теми простосердечными листовками поверх газетных механических столбцов: "Хлопцы, бейте чекистов"?

 Едва выйдя из тюрьмы - и тут же силою обстоятельств, военной ли хваткой, советами ли друзей или внутренним позывом направляясь к

 руководству, Капитон Иванович Кузнецов сразу, видимо, принял сторону и

 понимание немногочисленных и затёртых в Кенгире ортодоксов: "Пресечь эту

 стряпню (листовки), пресечь антисоветский и контрреволюционный дух тех, кто

 хочет воспользоваться нашими событиями!" (Эти выражения я цитирую по записям