другого члена Комиссии А. Ф. Макеева об узком разговоре в вещкаптёрке Петра

 Акоева. Ортодоксы кивали Кузнецову: "Да за эти листовки нам всем начнут мотать новые сроки".)

 В первые же часы, еще ночные, обходя все бараки и до хрипоты держа там речи, а с утра потом на собрании в столовой и еще позже не раз, полковник Кузнецов, встречая настроения крайние и озлобленность жизней, настолько растоптанных, что им, кажется, уже нечего было терять, повторял и повторял, не уставая:

 - Антисоветчина - была бы наша смерть. Если мы выставим сейчас антисоветские лозунги - нас подавят немедленно. Они только и ждут предлога

 для подавления. При таких листовках они будут иметь полное оправдание

 расстрелов. Спасение наше - в лояльности. Мы должны разговаривать с

 московскими представителями как подобает советским гражданам!

 И уже громче потом: "Мы не допустим такого поведения отдельных провокаторов!" (Да впрочем, пока он те речи держал, а на вагонках громко целовались. Не очень-то в речи его и вникали.)

 Это подобно тому, как если бы поезд вёз вас не в ту сторону, куда вы хотите, и вы решили бы соскочить с него - вам пришось бы соскакивать по

 ходу, а не против. В этом инерция истории. Далеко не все хотели бы так, но

 разумность такой линии была сразу понята и победила. Очень быстро по легерю

 были развешаны крупные лозунги, хорошо читаемые с вышек и от вахт:

 "Да здравствует Советская Конституция!"

 "Да здравствует Президиум ЦК!"

 "Да здравствует советская власть!"

 "Требуем приезда члена ЦК и пересмотра наших дел!"

 "Долой убийц-бериевцев!"

 "Жёны офицеров Степлага! Вам не стыдно быть ёенами убийц?"

 Хотя большинству кенгирцев было отлично ясно, что все миллионные расправы, далекие и близкие, произошли под болотным солнцем этой конституции и утверждены этим составом Политбюро, им ничего не оставалось, как писать -