— Пусть бы продумали они лучший вариант освещения бункера, — сказал Анатолий Шапранов.

Спустя сутки, когда его «Колос» остановился на полдня из-за поломки граблины, он скажет мне, заикаясь от возмущения:

— П-пос-мот-три-те, об-жим-моч-ное тело граблины на оси с-слабое! В-вот оборвалось т-тело, и граблина п-полетела…

А время на жатве дорого, как никогда, потому что дожди, желанные ранее, как друзья, сейчас допекали, как докучливые враги.

Через неделю комбайны вышли на стодвадцатигектарное поле «ростовчанки». Кое-где пшеницу покрутило ветром, повалило, но, в общем-то, оно было сносным для прямого комбайнирования. И полилось зерно — по пятьдесят пять центнеров с гектара. Насыпали с этого поля на току огромный ворох червонного золота — такой цвет у «ростовчанки».

Сидели мы как-то после обеда с Федором Яковлевичем у этого вороха. Он все пересыпал с ладони на ладонь тяжелое, хорошо вызревшее зерно.

— Мой отец, Яков Андреевич, о таком урожае и мечтать не смел, — негромко сказал Канивец. — Да, в те годы и стопудовый урожай не для всех был достижимый. А мы на этой же земле и по шестьдесят центнеров с гектара брали… Только бы сохранить это зерно, не подпортить. — Он с беспокойством оглядел ток, засыпанный пшеницей, и посмотрел на небо, где клубились тучи. — Если польет ливень, беда будет… Появись тут наш министр, я бы ему высказал…

Федор Яковлевич умолк, продолжая пересыпать с ладони на ладонь золото своих полей.

— И вы бы министру все высказали откровенно, напрямик? — спросил я.

— А что? Я уже говорил с нашим министром по одному делу — и откровенно и напрямик. Вот был на съезде профсоюзов, встречался с ним.

— И о чем же был разговор?

— Ну, если конкретно… Я ему сказал так: «Уважаемый наш товарищ министр, хотите повысить урожайность каждого гектара на три-четыре центнера, тогда постройте на каждом полевом стане крытый ток, ведь мы губим немало добытого зерна под дождями…»