И Шамхат медленно вышла на открытое место.

Прежде газели немедленно бы встрепенулись при виде нового существа, бросились бы бежать. Теперь они спокойно продолжали пить воду, а те, что напились, бродили поблизости.

Лишь большой, сильный и волосатый удивленно смотрел на Шамхат.

Но чем ближе подходила она к нему, тем меньше оставалось удивления в его взгляде, зато восхищения становилось все больше.

– Ты совсем не большой, не сильный и не волосатый, проговорила Шамхат, смеясь, – ты – красивый и смелый и ты человек. Имя твое – Энкиду. Подойди же ко мне.

Шамхат продолжала медленно приближаться, и Энкиду пошел ей навстречу. Он смотрел только на нее и видел только ее. Прекрасней ее голоса он ничего прежде не знал и теперь испугался, что она замолчит, или еще того хуже, мсчезнет так же внезапно, как и возникла. А ему хотелось смотреть на ее лицо и ничего больше не видеть. Всегда смотреть, всегда видеть только ее улыбку.

– Какой же ты робкий! – засмеялась снова Шамхат, – а мне говорили, что и львы послушны тебе.

Удивительное дело – ей, горожанке, в легких одеждах, в дорогих украшениях, этот дикий, такой же могучий, как Гильгамеш, богатырь был тоже приятен.

Они подошли близко друг к другу, и Энкиду, словно умел это делать всегда, осторожно обнял городскую красавицу.

– Ты – Энкиду, а я – Шамхат, – прошептала красавица, – и теперь мы будем вместе, – добавила она вдруг неожиданные для себя слова, потому что похожее произносят лишь перед тем, как стать мужем и женой.

Охотник же, наблюдавший за ними из кустов, понял, что стал лишним и, стараясь не шуметь, тихо побрел в сторону своего шатра. Туда, где среди стада овец жила его семья.

– Сходил ли ты в город? – спросил отец, когда охотник вошел в шатер. – Что сказал тебе Гильгамеш? Почему не послал отряд, чтобы изловить того, кто нарушил порядок в степи?