Голова юноши перекатывалась на моем плече, как котомка за спиной богомольца. Мои ноги скользили по рыбьим внутренностям, там и сям разбросанным на площади. С трудом обходя целые полчища визжащих и воющих кошек, которыми полна Генуя, я прошел Приморскую улицу и свернул в наш переулок.

Мне пришлось трижды постучать, прежде чем хозяин поднял окно.

– Что ты так поздно, Ческо? Ну, как понравилось его преосвященству блюдо?. – спросил он и вдруг, увидев мою скорбную ношу, попятился в ужасе и воскликнул: – Что такое, что это за человек?

– Синьор Тульпи, – сказал я, – во имя Христа распятого дайте приют этому несчастному! Я не знаю, жив ли он, но мы обязаны сделать все возможное, чтобы вернуть его к жизни.

– Во имя Христа распятого, – ответил мастер, – отнеси-ка его туда, откуда взял. Если он мертв, он не сделается от этого мертвее, а если жив, то скорее очнется на улице, чем в душной мастерской. Теперь такое тревожное время, что нельзя прятать в доме раненого мужчину. А может быть, это враг церкви или республики.

– Синьор, – крикнул я в отчаянии, – ведь он еще мальчик! И, конечно, он верует в святую троицу, так же как и мы с вами.

Но хозяин уже с грохотом опустил окно.

– Хорошо же, – сказал я, стискивая зубы, – может быть, вы уже не увидите ни меня, ни блюда, но я не оставлю беднягу одного!

С трудом перетащил я раненого на теневую сторону улицы и прислонил к фонтану. Я обмыл его лицо холодной водой.

«Если он не очнется, – думал я, – мне придется отнести его тело к городской страже. И тогда пускай господь бог простит мне мое невольное прегрешение».

Я понимал, что дело мое плохо. К хозяину как будто уже нельзя было вернуться, об архиепископе я боялся даже подумать. А тут еще раненый никак не приходил в себя.

Рыдания подступили к моему горлу, и вдруг я почувствовал, что мои щеки мокры от слез.