Жара начала спадать, и к фонтану стали собираться женщины. Каждая, проходя мимо меня, считала своимдолгом расспросить о случившемся, и мне надоело уже отвечать на вопросы.

– Какой хорошенький молодой господин и какой бледный! – вдруг закричала жена мастера Баччоли, и я содрогнулся от ужаса, так как впервые мысль о том, что я ранил благородного, пришла мне в голову.

Я внимательно пригляделся к юноше. Лицо его было белое и нежное, как у мадонны в церкви Зачатия. Ресницы лежали на его щеках, как тень от пера. Волосы его были прямые и длинные; в тени они казались совершенно черными, а на солнце в них плясали золотые и фиолетовые искры.

Разглядев его руки, я вздохнул с облегчением. Они были грубые, обветренные и сплошь усеяны маленькими трещинками, в которые набилась краска.

Нет, это не был благородный господин – слишком вытерто было сукно на его камзоле и слишком грубой и стоптанной была его обувь.

Я еще раз обмыл его лицо и смочил губы, но он даже не пошевелился.

Неужели мне суждено в четырнадцать лет стать убийцей?

Рыдания с новой силой сотрясли все мое тело.

Тут мне почудилось, что юноша вздохнул. Я прислонил его к стенке дома у фонтана и теперь все явственнее и явственнее слышал слабое биение его сердца.

Юноша открыл глаза. Щеки мои, очевидно, были еще мокры от слез, потому что он спросил с участием:

– Ты плачешь? Я так сильно тебя ударил? Пытаясь подняться, он снова упал на камни.

– Ты меня ударил не очень сильно, – ответил я, – но удар пришелся по месту, где был недавно перелом. А я тоже не дал тебе спуску.

И в нескольких словах я рассказал ему все: о монахе, о блюде, о моих скитаниях.

– Но это все пустяки, – закончил я, – хорошо, что ты остался жив. Теперь скажи мне, как тебя зовут, и давай подружимся. Мое имя – Франческо Руппи. Я сирота, родом из деревни Анастаджо подле Пизы.

Я не докончил своей фразы, потому что где-то подле меня оглушительно засвистал дрозд. Невольно я поднял голову, ища глазами птицу.