Вавич никогда не хотел показать, что бегает он каждый отпуск кСорокиным для Груни. Поэтому, когда он застал одного Петра Саввича встоловой, он не спросил ни слова про Груню. Шаркнул и поклонился однойголовой - по-военному. Сели. Старик молчал и гладил ладонью скатерть.Сначала возле себя, а потом шире и дальше. Вавич не знал, что сказать, испросил наконец:
- Разрешите курить?
Петр Саввич остановил руку и примерился глазами на Вавича: это, чтобузнать, - шутит или дело говорит. И не тотчас ответил:
- Ну да, курите.
И он снова пошел рукавом по скатерти.
Смотритель Сорокин знал только два разговора: серьезный и смешной.Когда разговор он считал серьезным, то смотрел внимательно и с опаской: какбы не забыть, если что важное, а больше испытывал, нет ли подвоха.Недоверчивый взгляд. С непривычки иной арестант пойдет нести, и правду дажеговорит, а глянет Сорокину в глаза - и вдруг на полуслове заплелся ирастаял. А Сорокин молчит и жмет глазами - оттуда, из-под стрехи бровей.Арестант корежится, стоять не может и уйти не смеет. Тут Сорокин твердознал: на службе разговор серьезный всегда. За столом он не знал, какойразговор, и не сразу решал, к смешному дело или по-серьезному. Но уже когдавполне уверится, что по-смешному, то сразу весь морщился в улыбку инеожиданно из хмурой физиономии выглядывал веселый дурак. Он тогда ужбезраздельно верил, что все смешно, и хохотал кишками и всем нутром, дослез, до поту. И когда уж опять шло серьезное, он все хохотал.
Ему толковали:
- Тифом! Тифом брюшным. А он отмахивается:
- Брюшным... Ой, не могу! Вот сказал... Брюшным!
И хлопал себя по животу. Его снова бил смех, как будто хотелосьнахохотаться за весь строгий месяц.