ГРУНЯ была большая, крупная и казалась еще толще от широкого открытогокапота. Она несла с собой свою погоду, как будто вокруг нее на сажень шлакакая-то парная теплота, и теплота эта сейчас же укутала Вавича. Груняулыбалась широко и довольно, как будто она только что поела вкусного испешила всем рассказать.

- Удрали? - смеялась Груня, протягивая полную руку. Рука была свежая,чуть сырая.

- Ей-богу, в отпуск.

- Без билета! Вот честное слово! Врете? - И она глянула так веселоВиктору в глаза, что ему захотелось соврать и сказать, что без отпуска.

- Собирай, собирай на стол, Аграфена, - буркнул старик. Груняповернулась к двери.

- Разрешите вам помочь? - И Вавич щелкнул каблуками. Он не могостаться, он боялся выйти из этой теплой атмосферы, что была вокруг Груни,как бывает страшно вылезти из-под одеяла на холодный пол. В кухне Грунянагрузила его тарелками.

Она считала: Раз! - и смеялась Вавичу: Два! - и опять смеялась.

Перед обедом смотритель встал и шагнул к образу. Поправил портупею. Онстоял перед образом, как перед начальством, и громким шепотом читалмолитву, слегка перевирая.

- Очи всех натя, Господи, уповают, - читал смотритель, - а ты даеши импищу, - и за этим послышалось: "А я делаю свое дело. Потому что нужно".

Груня и Виктор стояли у своих стульев. Груня смотрела, как дымят щи, аВиктор почтительно крестился вслед за смотрителем.

Когда смотритель обедал, он садился спиной к окнам, спиной к тюрьме,чтоб эти полчаса не смотреть на кирпичный корпус с решетками. Он всегдасмотрел: смотрел на окно, на тюремный двор. И говорил про себя: "Смотритель- и должен, значит, смотреть. Вот и смотрю".

Только за обедом он отворачивался от окон, но чувствовал (он всегдаэто чувствовал), как там за спиной распирает арестантская тоска тюремныестенки, жмет на кирпич, как вода на плотину. И ему казалось, что он сейчас