И смотритель сморщился, приготовился хохотать, натужился животом.

Груня фыркнула.

Вавич не выдержал. Встал. Потом сел. И снова встал, вытянулся. Старик,застыв, ждал и дивился: "Что такое? Почему не вышло?"

Но Виктор до поту покраснел:

- Господин... Петр Саввич... - сказал Виктор. Сорвался, глотнул иснова начал: - Господин...

Груня заботливо смотрела на него, разинув глаза. Вавич обдернулгимнастерку.

- При чем тут... смеяться?

- Сядьте, сядьте, - шептала Груня. Но у Виктора были уже слезы наглазах.

- Если я не стремлюсь по военной, так это не значит... не вовсезначит, что я... шалопай!

У смотрителя сразу ушли глаза под крышку, опять нависли усы и брови.

- Извините, - сказал глухо, животом, смотритель. - Я не обидеть. Анапротив даже... Почему? - почтенно. Я ведь слышал, - изволили говорить: вюнкерское. А если так, я даже рад. Ей-богу, ей-богу!

- Сядьте, - сказала Груня громко. Вавич стоял.

- На стул! - сказала Груня и дернула Виктора за рукав. Он оглянулся наГруню. Томительным жаром пахнуло на Виктора. Он сел. Ему хотелось плакать.Он смотрел в скатерть, напрягся, не дышал, чтоб не всхлипнуть.

Петр Саввич пересел на диван ближе к Виктору и начал глухим шепотом:

- Я, простите, сомневался. Какая же это дорога? Верно ведь? Три года вюнкерском. - Смотритель загнул большой палец. Толстый, солдатский. - Апотом под-пра-пор-щиком, в солдатской шинели, на восемнадцать рублей, годаэтак три? А?

Груня подсела, налегла пухлой грудью на стол и смотрела испуганно тона отца, то на Вавича.

И Вавич сразу понял всем нутром, что все, все кончено. Кончено спогонами, с офицерской кокардой. Потому что старик обрадовался, что поштатской. И Виктор обвис. Как будто внутри повисло и хлябает что-тохолодное, мокрое.

- Если вы таких мнений, молодой человек, господин Вавич, - и