Тот гордо выпрямился.

— Я — Матвей Хомяк! — отвечал он бесстрашно. — Стремянный Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского. Служу верно моему господину и царю нашему… Может, ты и про Малюту Скуратова не слыхал? — Он усмехнулся. — А теперь скажи и ты, как тебя называть, величать, каким именем помянуть, когда мы тебе шею свернем?

Князь взорвался.

— Ты!.. Ты на царя клеветать?!.. Всех повесить! — приказал он ратникам.

Те стали быстро накидывать опричникам петли на шеи.

Тут младший из двоих, которых князь велел отвязать от седел, подошел к нему.

— Слышь, боярин, не вели вешать этих чертей, отпусти их. И этого беса, Хомяка, отпусти. Не их жаль, а тебя, боярин.

Князь с удивлением посмотрел на незнакомца.

— Ты-то зачем за них вступаешься? — спросил Серебряный.

— Конечно, боярин, кабы не ты, висеть бы нам вместо их! А то и с живых кожу содрали бы! И все же поверь мне — отпусти их, жалеть не будешь. — Черные глаза глядели твердо и проницательно. — Ты, видно, давно на Москве не бывал, а там теперь не то, что прежде, не те времена.

Князя, вероятно, не убедил бы незнакомец, но гнев его успел простыть.

— Скрутите их покрепче и отведите к ближнему старосте! — приказал Серебряный старшему ратнику с товарищами. — Пусть он предаст их правосудию!.. А нас на царской дороге нагоните! — добавил он.

— Власть твоя, — сказал незнакомец. — Только староста их тут же развяжет.

Михеич слушал все молча, почесывая за ухом.

— Батюшка боярин, — сказал он, — Уж коли ты их от петли помиловал, то дозволь, перед отправкой-то, влепить им по полсотенке плетей, чтоб вперед помнили, тетка их подкурятина!

Молчание князя было принято за согласие.

Несмотря ни на угрозы, ни набешенство Хомяка, ратники приступили к делу. Стянув со связанных пленников порты и уложив на землю, дружно начали всыпать им горяченьких.

Лежащий возле церкви жених Митька очухался. Он мотал большой башкой, вытирая рукавом натекшую на глаза кровь. Поднялся на ноги. Покачиваясь, утвердился, оглядел все вокруг.