Архип отвесил Мирославе поклон, бормоча извинения, и тут же покинул двор вдовы-охотницы вместе со своими гриднями.

– На что это тут намекал Архип Семеныч? – промолвил Горяин, глядя на троих всадников, удаляющихся в сторону дома деревенского старосты. – Я что-то ничего не понял.

– И я ничего не поняла, – вставила Ольга, теребя мать за руку.

– Не обращайте внимания, милые, – небрежно обронила Мирослава. – Тумарь умником прослыть хочет, вот и пытается говорить загадками. Берите корзины, идемте в избу. Ужинать пора.

Мирослава полагала, что своей непреклонностью и неприступностью надолго отбила желание у боярского тиуна ворошить прошлое, но не тут-то было.

Хитрый Архип, зная людские слабости, решил подобраться к вдове-охотнице совсем с другой стороны.

Остановившись в доме сельского старосты, тиун уже на следующий день стал вызывать к себе по одному местных мужиков-недоимщиков, ведя с каждым задушевную беседу. Так продолжалось несколько дней.

Однажды Мирославу остановил прямо на деревенской улице сельский староста Карп. Это был довольно въедливый старичок, который, несмотря на преклонные лета свои, имел отменную телесную крепость. Он имел прямую осанку, твердую поступь, был зорок и не туг на ухо. В Кузищинской сельской общине от решений Карпа зависело многое. Староста являлся неким связующим звеном между боярином и зависимыми от него смердами.

– Ай-ай, Мирославушка! – с некой укоризной в голосе заговорил Карп, качая седой бородкой. – Привалило тебе счастье, а ты воспользоваться им не желаешь. Неразумно это! Нехорошо, голубушка.

– Ты о чем это, Карп Савельич? – насторожилась Мирослава, поставив на землю ведерко с солодом.

– Боярин Самовлад готов принять сына твоего под свое родительское крыло, а ты противишься этому, – ответил староста. – Умерь свою обиду на боярина, то дело прошлое. О счастье сыновнем подумай, голуба моя.

– Это тебе Тумарь наплел, так? – Мирослава грозно сдвинула брови. – Дубина по нему плачет! Вот прихвостень боярский!