Уже на бегу он бросил через плечо:

– Благодарю тебя, Луций Корнелий!

Сулла поклонился сенаторам и побежал за ним.

– Я отблагодарю тебя, – заверил Марий, когда Сулла догнал его. – Но вообще-то – невелика беда. Подождут, подышат свежим воздухом, пока я умоюсь и переоденусь.

– Для них это значение имеет, – отозвался Сулла. – И для меня тоже.

Несмотря на короткие ноги, он шагал шире, чем Марий.

– Тебе нужны сторонники среди сенаторов, Гай Марий? Тогда, пожалуйста, не порть с ними отношения! Они не хотят путать инаугурацию с триумфом. Так что держись в рамках!

– Ладно, ладно.

Они добрались до задних дверей дома Мария в три раза быстрее, чем обычно. Марий так толкнул дверь, что сверху на них посыпалась штукатурка. Ворвавшись в дом, Марий начал орать на жену и рабов.

– Все готово, – отвечала Юлия, пленительно улыбаясь. – Я так и знала, что ты будешь спешить. Ванна ждет тебя, Гай Марий. Заходи, – улыбнулась она Сулле. – Замерз наверно? Проходи в гостиную, согрейся, а я принесу вино.

– Да, ты права, действительно прохладно. Я привык к Африке. Спеша за Великим, я разгорячился, но теперь чувствую, что озяб.

Она уселась напротив его и наклонилась:

– Что-нибудь не так?

– Женское ли это дело?

– Брось, Луций Корнелий. Расскажи.

– Ты знаешь, Юлия, я люблю людей, и они относятся ко мне хорошо. Но иногда я готов бросить его в Туллантум, как своего злейшего врага!

– Ну и что, – усмехнулась Юлия. – Со мной это бывает тоже. И ничего особенного тут нет. Он – Великий, и жить с ним тяжело. Что он натворил?

– Пришел на инаугурацию в полном триумфальном облачении.

– Им это не понравилось, да?

– К счастью, я увидел, что он даже не смыл алую краску с лица. Эти его брови… После трех лет, проведенных с Гаем Марием, любой, если он не полный идиот, может угадать его мысли по движению бровей. Они так и скачут… Да ты сама знаешь.

– Знаю.

– Я встретил его первым и что-то крикнул по поводу его забывчивости. Тьфу! У меня перехватило дыхание, потому что у него на кончике языка явно вертелось приказание утопить меня в Тибре. Потом он увидел Квинта Цецилия Нумидийца, и только тут сообразил, в чем дело. Ну и ну! Не знаю никого – кроме разве что Публия Рутилия – кто мог забыть, во что одет.