Петруха с трудом удерживался, чтобы не подёргать их, не проверить: приклеены, может? Ну солома, да и только!

Монастырскую богомазню знали во всём воеводстве.

То и дело приезжали в монастырь посланцы из городов и сёл, заказов на иконы было множество.

Тонкая кисть богомаза работала без устали.

А неделю спустя после переселения Петрухи пришли к богомазу два старца с посохами, в высоких шапках-клобука́х.

Художник, который обычно даже не поворачивался в сторону вошедших, на этот раз вскочил, поклонился. Петрухе кистью пригрозил: нишкни, мол.

«Видно, ихние монастырские воеводы», — с любопытством рассматривая дебелых старцев, подумал Петруха.

Не обращая внимания на служку, старцы осмотрели сохнущие и готовые уже иконы, сказали художнику несколько одобрительных слов.

Потом тихо заговорили меж собой, а богомаз только послушно кланялся, и его соломенные усы шевелились, как живые.

Из разговора Петруха понял, что нужно писать чудотворную икону, что деньги за неё монастырю уже уплачены и что работа спешная.

— Тем же храмом ещё десять досок заказаны, — напомнил один из старцев.

После ухода старцев служка принёс художнику кувшин с чем-то белым — видимо, краской особенной.

Петруха ночью проснулся воды испить, поднял крышку кувшинную, заглянул внутрь да чуть не вскрикнул, — хорошо ещё, что сам себе рот ладонью закрыл: краска светилась. Кувшин внутри горел, словно в него запихнули солнечный луч.

Похлебал Петруха водицы, улёгся на лавку, думать стал: с чего это краска так светится?

Думал-думал, ничего не удумал.

Вспомнил рассказ Потихони про то, как какие-то скоморохи маски себе самоцветной краской размалёвывали. Днём ничем не приметна она. А вечером сверкает вся. Скоморохи надевали на себя маски светящиеся, плясали, пели. А попы их чертями обзывали.

— Вот тебе и чудо чудное, диво дивное… — пробормотал Петруха, перевернулся на другой бок и заснул.