В доме воеводы всё было жирное да толстое — и собаки, и слуги, и приживалки, и воеводины дочки, и сама воеводиха. Даже мышей так распирало от обжорства и сытости, что они катались по полу, словно маленькие серые бочонки. Жрали мыши до отвала и часто не могли пролезть назад в нору — надутый живот не пускал.

Двери смазывали жиром — чтобы не скрипели. Половицы натирали жиром — чтобы блестели, замки сундучные — чтобы не ржавели. В доме всё было словно салом облепленное — липучее да скользкое.

Ярёмка, невзрачный плешивый мужичонка в рваном зипуне и старых лаптях, приведён был в боярские покои. Он сел на пузатую, блестящую в мерцании лампад лавку. Лавка оказалась скользкой. Ярёмка чуть с неё на пол не съехал. Однако приноровился, усидел.

Тепло разморило Ярёмку. Вздремнул в полглаза. Не услышал, как вошёл воевода.

Воевода был строен и статен. Чужим казался в своём толстом и жирном доме. Борода расчёсанная — серебро с золотом. Ходил легко — половица не скрипнет.

Ярёмка сквозь сладкий, липкий полусон увидел вдруг перед собой сверкающую, холёную воеводскую бороду, сноровисто соскользнул с лавки, поклонился так истово, что чуть в живот боярину головой не въехал.

— Ну, холоп, что скажешь? — спросил ласково воевода.

Ярёмка заговорил сбивчиво, то и дело жалуясь на нищету свою, стараясь выклянчить у воеводы подачку поболе.

Воевода сел на лавку под образа. Поглаживал бороду пальцами, думал, Ярёмкин рассказ в порядок приводил.

Получалось любопытно: холоп Ярёмка, который не пахал, не сеял, а был на оброк отпущен — добывал себе пропитание, а хозяину деньги где мог и как хотел, — кажется, опять богатое дело нащупал. Ловкий малый этот холоп! Который раз князю хорошие деньги приносит!