— А он? — Дядька Михайла кивнул на Демидку.
— Сказывал, покойного брата сын, Фёдор.
— Так и в нашем дому чтоб было. Про Марью, жену, худого не скажу. А известное дело: у бабы волос долог, ум короток.
— Как признает, что тогда?
— Переменился ты сильно. Авось не вспомнит. И чтоб ребятам моим ни полслова. Малый твой язык за зубами умеет держать? — вцепился дядька Михайла в Демидку колючим взглядом.
— Сумеет, — пообещал отец.
— И чтоб не забывались! Отныне ты ему не отец. Он тебе не сын. Поняли?
— Поняли! — согласно кивнули Демидка с отцом.
В стрельцовой доме
Трудное дело — родного отца чужим дядькой звать. Да и отец то и дело начинает: «Слышь, Де… — осечётся, закашляется и, словно через силу, выговорит: — Слышь, Фёдор, поди во двор, принеси уздечку, починить надобно…»
А когда Демидка с глазу на глаз назвал отца тятей, тот сердито оборвал:
— Кто я тебе?
— Дядя Митрофан, — пробормотал Демидка и обиженно шмыгнул носом. Однако понимал: привыкать надо.
Дивился Демидка, глядя на избу дядьки Михайлы. Зажиточным представлялось ему житьё стрельца государева. А тут развалюха, на чём только держится. Внутри печь по-чёрному, как в их деревне. Темень, грязь, теснота. Ребятишки, мал мала меньше, по углам ползают.
Тётка Марья — длинная тощая баба — отца не узнала. И не очень-то обрадовалась незваным гостям.
У Демидки одно на уме — поесть бы поскорее.
А хозяевам словно и невдомёк, что приезжих и покормить не грех.
Едва дождался Демидка, когда позовут обедать.
Велика семья у дядьки Михайлы. Пятеро ребят за столом сидят. Шестой под лавкой за ноги хватается. Седьмой в люльке посинел от крика.
Еле втиснулся Демидка между отцом и сыном дядьки Михайлы, своим одногодком Андрюшкой.
Возле каждого на столе обгрызенная деревянная ложка и кусок хлеба небольшой. У Демидки с отцом против других хлеба и вовсе вполовину.