Дядька Михайла покосился на Демидкину горбушку, спросил жену:

— Что-то ты, мать, ровно хлеб разучилась резать. Люди с дороги, есть хотят…

— А коли хотят, шли бы на постоялый двор. У нас своих ртов хватает…

Однако хлеба добавила.

Отец, словно бы оправдываясь, сказал:

— Были с собой харчишки, да лихие люди в лесу отняли. Спасибо, лошадь оставили.

Тут тётка Марья принесла чугун, налила из него в большую миску, что стояла посередине стола, не до разговоров стало. Только ложки застучали.

Враз миску опорожнили. Ещё тётка Марья налила — и вторую выскребли до дна.

Не больно жирно жили Демидка с отцом в деревне. А, по правде сказать, такую похлёбку не едали.

Принесла Марья чугунок малый каши да квасу — вот и весь обед.

Ребятишки, что поменьше, затянули:.

— Мам, ещё каши…

— Брысь, окаянные, с моих глаз! — крикнула тётка Марья.

Закуксившись, полезли с лавок.

Вылез и Демидка из-за стола, а есть ещё больше хочется.

Вышла тётка Марья из избы, дверью хлопнула, с потолка мусор посыпался.

Дядька Михайла тяжко вздохнул:

— Не серчай на неё. Вишь, житьё-то какое пошло. Голодуем. На ребят глядеть у меня сердце разрывается. А она — мать.

— Чудные дела, — отозвался отец. — В деревне при дороге хотел было чего съестного купить. Не продают. Деньги, вишь ты, говорят, негожие, медные…

Отец вытащил из-за пазухи тряпичку с деньгами. Развернул словно в недоумении:

— Неужто и в Москве на них не много купишь?

— И сколь у тебя таких денег?

— Все тут и есть…

— Так, — поскрёб дядька Михайла бороду, — стало быть, ты богач… Гуляй — не хочу. Квасу кувшин купи. Аль фунта полтора тухлой рыбы.

— Худо шутишь, Михайла! — обиделся отец.