— Не замарай!

— Не… я маленько только…

Правду сказать, кафтан-то, как поглядеть поближе, сильно ветхий. И замарать его мудрено. Всяких пятен на нём предостаточно.

— А чего твой тятька его не носит?

— Отчего не носит? Носит. В караул когда идёт. Иль на ученье. А дома нешто такой одёжи напасёшься? Айда-ка в бабки играть!

Во дворе дядька Михайла сапожничал. Рядом Демидкин отец локтем в колено упёрся, бороду в кулак. Дядька Михайла между делом рассказывает:

— Так вот всякий стрелец чем ни то занимается. Кто, как я, сапоги шьёт. Кто кузнечным ремеслом промышляет. Кто торговлишкой пробавляется. Потому — одним государевым жалованьем не прокормишься никак…

— Ну скорее же! — подгоняет Андрюшка.

— Сейчас, бита куда-то запропастилась…

Возится Демидка в телеге — биту никак не найдёт. А может, ещё оттого, что слушает в одно ухо взрослый разговор.

Дядька Михайла тюкнул последний раз молотком по сапогу, поднялся:

— Надобно твоими делами заняться. Схожу узнаю. Не слышно ли что в доме боярина твоего Гаврилы Романовича. Есть у меня среди дворни друг не друг, знакомый человек…

— Сам хотел просить… Не знал, возьмёшься ли. Путь не близкий. Разговор не простой.

— Чего толковать, — буркнул на ходу дядька Михайла, — свои люди — сочтёмся. В беду каждый попасть может. Ноне это дело не хитрое… Марья спрашивать будет, скажи, к вечеру вернусь.

И зашагал длинными своими ногами к воротам.

Опять Сыч

Только Демидка со двора следом за Андрюшкой — сзади отцовский голос:

— Фёдор, погоди!

Шагает себе Демидка, в ус не дует. Какого-то Фёдора зовёт отец.

А отец уже сердито:

— Кому говорят, постой!

— Тебя! — толкнул в бок Андрюшка. Спохватился Демидка: а ведь верно, Фёдор-то теперь он сам и есть. Опять забыл!