И снова заговорили молотки, будто сердито заспорили с кем-то:

«Дон! Дин!»

«Дон! Дин!»

Скоро у Демидки пот в три ручья. Еле поспевает за отцом. А тот словно и не замечает, что Демидка бьёт по наковальне из последних сил. Потом-таки опустил молот:

— Отдохни!

— Вместе… — едва выговорил Демидка.

— Ладно, — согласился отец, вышел вон из кузни и кинулся на землю в тени под берёзой.

Лёг рядом и Демидка.

— Тять, а ты бы пожаловался боярину… На Сыча-то…

— Далеко боярин… — вздохнул отец.

— А чего он здесь не живёт? — Демидка повернулся на бок и поглядел туда, где из-за густого сада виднелись добротные строения боярской усадьбы. — Я б, кабы был боярином, из таких хором сроду не уехал…

Отец улыбнулся:

— Да у него таких хором — не счесть. Редко кто из бояр побогаче найдётся…

Демидка затих. Отец объяснял не раз. Деревня, луга, поля, лес, синеющий вдалеке, речка, бегущая под косогором за кузней, — всё, что видел Демидка, принадлежало боярину Гавриле Романовичу. И земля, на которой лежал животом Демидка, тоже была боярская. И даже Демидкин живот, если разобраться, был наполовину боярский, потому что Демидка, его отец, все, кто жил в их деревне и во многих других деревнях, тоже принадлежали боярину Гавриле Романовичу…

Задумался Демидка. А поднял глаза — от деревни к кузне скачут двое. Пригляделся — глухо застучало сердце. Впереди, помахивая плёткой, — Сыч. За ним — Евлампий, первый Сычов помощник.

— Гляди, тятя!

А отец увидел и сам. Заходили на скулах желваки. Неторопливо, будто нехотя, встал.

Сыч возле кузни осадил лошадь и, уставившись на Демидкиного отца неморгучими глазами, тихо спросил:

— Стало быть, работать не хочешь?

— Боярскую службу несу исправно, — ответил отец.

Сыч, будто не слыша, спросил погромче:

— Стало быть, боярское слово тебе не указ?