— Сей же час чтоб духу твоего здесь не было!

— Бог с тобой, беглых укрывать — дело, понятно, не похвальное. Только не неволил ведь, не обманывал.

— Не обманывал? — гневно крикнул Михайла. — Детскую байку рассказал, а я и уши развесил. От ребятишек корку хлеба оторвал. Как же — родственник в беде…

— Зря куском хлеба попрекаешь, кабы купить мог, не просил бы…

— Куда деньги-то дел?

— Ты мои деньги видел…

— Эх, Иван, не думал, что душа у тебя такая чёрная да лживая…

— Чего он твоего дядьку Митрофана Иваном зовёт? — шёпотом спросил Андрюшка.

— Погоди… — чуть выговорил Демидка.

А дядька Михайла продолжал:

— Я тебе не господь бог. Не дудья, одним словом. И доносить не буду. А со двора поезжай…

— Твоя воля, — согласился Демидкин отец. — Однако совесть моя перед тобой чиста. Как было всё, так и передал. Об одном прошу: скажи, что в боярском дому говорят…

Помолчал дядька Михайла, словно бы и не знал, уважить просьбу Демидкиного отца или нет. Потом сказал-таки:

— Приказчик приезжал. Вчера лишь обратно уехал. Винился: недоглядел за боярским добром. Ивашка Мартынов, сказывал, поболе ста рублей серебром украл, а сам с сыном Демидкой сбежал. И чтоб следы замести, боярские хоромы сжёг. А в тех хоромах бояринова мать престарелая сгорела… Вот что, Иван, про твои дела известно…

В комок сжался Демидка. Будто сон дурной приснился. Хоть за ногу себя щипли.

Долго из-за плетня ничего слышно не было. Потом Демидкин отец сказал, как всхлипнул:

— Хочешь верь, Михайла, хочешь нет. Не было ничего такого. Не грабил и не поджигал. Богом тебе клянусь, памятью жены, жизнью своей… И денег у меня, кроме тех, что показывал, не было и нету.

— Кто ж боярские хоромы поджёг?

— Того ведаю не больше, чем ты…

Словно кто пинком вышиб Демидку из-за плетня.

— Я знаю! — закричал.