– Дай тебе, боже, хлопец, журавлиный крик и лебединый век!

– Дай, боже! Дай, боже! – зашептали женщины.

– Дзякую вам, дедушка, на ласковом слове, – ответила Мария.

Она слушала поздравления, добрые пожелания, а в ушах стоял голос пана. Родила раба. Тихие слезы текли из ее глаз. Чудом найденный перстень не радовал, не избавлял от злой мысли. Что-то тревожило ее сердце, подсказывало дурное… Она пугливо оглядывалась то на перстень, переходивший из рук в руки, то на сына, снова начавшего плакать.

– Дайте мне его, – попросила Мария.

Старая Агата подумала, что Мария боится за перстень, и быстро подала ей.

– Возьми, детка, возьми… это твое… люди только поглядели.

Мария отшатнулась.

– Сына дайте…

Подали сына. Она прижала его к груди, будто защищая от собравшихся, от повисшего над ним, в руке старухи, золотого кольца.

– Что ты, Марилечка?

– Ничего… ничего… мне не надо… – сквозь слезы прошептала она, пряча лицо.

Дед Никита взял из рук Агаты кольцо, сказал строго, рассудительно:

– Как так не надо? Может, перстень этот тебе на счастье дан. К пану снесешь, за выкуп отдашь… Может, всей семье твоей воля выйдет… или хоть сыну, чтобы рос вольным крестьянином. Савва твой сызмальства о воле все марил… Найдороже всего человеку воля. Дороже золота… всей жизни дороже!

Так говорил дед Никита. Слушали его, покачивая головами в знак согласия и одобрения. Слушали бедные женщины, никогда не имевшие ни золота, ни воли… Видать, слушал его и обладатель драгоценного перстня, богач-новорожденный, потому что во время этих слов он громко причмокивал и сопел, упиваясь теплым молоком матери, только не было у него сил оторваться от благодати. И кто знает, может быть, для того, чтобы дать понять всем, что он согласен с дедом Никитой, что воля дороже всего для него, он вырвал руку из опутавших его старых тряпок-пеленок и, подняв, сжал розовые пальцы в кулак.